Первые экскурсии — первые странности
Однажды мы пришли с группой, а в коридоре стоял гроб. Никто не умер. Один из жильцов нашёл его на улице и принёс домой: вещь добротная, в хозяйстве пригодится. Как именно — квартира ещё не решила. Группу в тот день развернули: не до вас. Через месяц гроб исчез так же таинственно, как появился. Куда — неизвестно до сих пор.
Отдельной статьёй расходов был сосед. Он выходил в коридор и требовал денег. Лично себе. Такса начиналась со ста рублей и росла вместе с настроением.
— Вы здесь ничего не решаете, — говорил он. И был, в общем, прав.
Помог общий знакомый. Он не давил и не торговался — он несколько месяцев просто дружил. После этого дверь стала открываться без тарифа. Правда, сосед начал заходить в гости. Уходил не с пустыми руками.
Комната
Потом в квартире освободились две комнаты. Соседняя — дешевле и проще. Довлатовская — огромная, с изразцовой печью, у которой Довлатов пил портвейн с Бродским. Денег было ровно на «дешевле и проще». Взяли довлатовскую.
Расплата пришла сразу: всё, что откладывали за лето, ушло на комод, старую кровать и посуду. Чемоданы привезли из дома. Хлам за прежними жильцами разгребали неделями. В сундуке нашли пульверизатор для травли тараканов. Тут же бегали тараканы. Пульверизатор их не смущал: они, кажется, считали его экспонатом.
Через день прибежала соседка.
— Кто вы такие? Почему вас так много?
Ушла, забрав из холодильника банку уксуса. Дом насторожился: соседи выходили в коридор на каждый чужой голос.
Музей, в который никто не верил
Мы не собирались делать музей. Хуже: мы не догадывались, что он здесь возможен. Музей Довлатова в жилой коммуналке звучало как «филармония в трамвае». Мы просто приводили комнату в порядок и понимали: всё может кончиться в любой момент.
Первые гости не верили. Не верили, что это та самая комната. И наотрез отказывались верить, что месяц назад в ней жили обычные люди.
На кухонной двери висела жестяная табличка «Приемная» — откуда она взялась, не знает никто. Сосед объяснял гостям: за этой дверью Довлатов прятал от жены водку, поэтому не работает бачок унитаза. Против такой логики возразить нечего.
Одно время сосед ходил следом за группами и объявлял, что здесь всё врут. Потом подружился с кем-то из гостей, засиделись на кухне. Наутро табличка пропала. Сосед утверждает, что её украли и продали мы. Мы считаем эту версию таким же фольклором, как всё вокруг Довлатова.
Коллеги-экскурсоводы тем временем водили группы по коридору. До двери. Один подводил людей к щели, гости просовывали головы и фотографировали.
— Это не настоящая комната, — говорил он.
До настоящей оставалось полметра.
Другой гид пошёл ещё дальше. Музей он не замечал: приходил с деловым видом и вёл свою группу мимо нашей двери — прямо на кухню. Однажды он прислал туда актёров. Женщина в бигуди, мужчина в майке — идеально постановочная коммунальная жизнь. Гости заставали этот спектакль и были уверены, что квартира живёт своей жизнью. Она и жила.
В подъезде стало людно. Виноват в этом, по мнению квартиры, был, разумеется, музей. Музей спорить не стал — просто привёл парадную в порядок.
Как квартира спаслась
Квартиру, между тем, всё время пытались куда-нибудь пристроить.
Сначала её хотели выкупить под отель: расселить, снести перегородки, счистить историческую отделку и нарезать номера по девять метров. Собственники героически не договорились между собой, и сделка торжественно сорвалась.
Потом её хотели выкупить под музей. Обсуждали даже всенародный сбор. Дальше обсуждений не пошло.
Потом квартиру попытались продать целиком — за двести миллионов. Желающих не нашлось.
Никому не приходило в голову, что музей можно не строить. А просто сделать. В той самой комнате. Никому — кроме нас и ещё одного человека: того самого собственника, которого никто из нас никогда не видел. Он оказался одержим этой идеей и выкупил часть квартиры. Комнату за комнатой — никого не выселяя.
Уничтожить эту коммуналку оказалось юридически невозможно — ровно потому, что она коммуналка. Расселить её не выйдет ещё десятилетия: бюрократических узлов здесь больше, чем жильцов.
Всю жизнь квартира страдала от того, что здесь никто ни с кем не может договориться. Этим и спаслась.
А главное — расселять и не нужно. Расселить — значит выселить людей, навести порядок и построить инсталляцию: музей про коммуналку вместо коммуналки. Вся ценность в том, что она настоящая. За стеной живут люди, на кухне варится суп — и это единственный писательский музей в России, который до сих пор жилой.
Теперь в комнате, куда когда-то не пускали дальше кухни, каждый день экскурсии и спектакли. Гости по-прежнему не верят. Это нормально. Мы тоже сначала не верили.
Получилось неплохо — как мы считаем.
Собственника мы, кстати, так и не видели. Дверь тем не менее открыта. Суп на кухне как раз варится.
